Прямо под землёй и дымили, ага. А за ними, в шлейфе дыма, ехали пассажиры. Вот в таких вот тележках:
Не обходились без паровозов и на лесозаготовках. На производстве паровозов, которые могут легко катиться по временным рельсам, сложенным из брёвен или бруса, специализировалась компания с грустным названием “Климакс”.
А вот этот паровоз, по мысли изобретателя, должен был ездить по заснеженной России. Он полулыжный.
Но это только проект, а вообще паровозов, обходившихся вообще без рельсов и работавших тракторами, было дофигищи. Вот, какие красавцы:
Собственно, почему “были”? Вот, из той же серии хреновина, но относительно новая – TE2 Feld Marshall tractor. «Фельдмаршал».
Разрабатывались и паровозы, возившие свои рельсы с собой. Причем на современные рельсоукладчики это совсем не было похоже.
А ещё была тема пускать паровоз по веревочке. Паровоз-канатоходец, типа. Колеса у него должны были быть в одну линию. Не падать он должен был из-за гироскопа. Собственно, и не падал. Изобрёл его чувак по имени Луис Бреннан. Чувак считал, что такой странспорт будет занимать меньше места. Он даже построил несколько действующих моделей. В одной из низ он даже на глазах у потенциальных инвесторов катал по канату собственную дочку.
Народ пялился, видел, что всё работает, но глазам своим поверить не мог. В общем, двухколесная телега казалась всем опасной и ненадёжной. Так и осталось на уровне опытных образцов.
Один рельс внизу и один вверху. Вопрос только – что делать с такими узкими вагонами? Ездить по стойке смирно? Вот это, конечно, более реалистичный проект:
А вот тянитолкай. Даже два:
Кстати, о лыжах. Лыжи – это цветочки. Вот, смотрите, что один чувак придумал:
Парня звали Холман. Этот его кошмарный паровоз имел, как ни странно, абсолютно практичное предназначение – вышибать деньги из дураков. Схема была простая: Холман приглашал богачей-техноманов, демонстрировал им это чудо в перьях и трындел, что, мол, это опытный образец, но уже, мол, видите, какой крутой, а если дадите денег, я сделаю ваще волшебные вещи. Деньги давали. Много. Полезный, в общем, был паровоз.
А теперь рекордсмены.
АА20-1 – самый длинный в мире паровоз с колесной схемой 4-14-4 на единой жесткой раме:
Наш, родной, советский. Выпущен был в единственном экземпляре, совершил единственную поездку и, как говорят, спрямил все повороты. Коротко говоря, выяснилось, что реальные железные дороги для этой дуры слишком кривые, она на них просто не может поворачивать. В принципе.
Паровоз Черепановых. По патриотической версии – самый первый:
Серия “Э”. Самый массовый паровоз в мире. Выпускался 40 лет (с 1909 по 1949) в России/СССР, Швеции и Германии. Всего выпущенo 10853 штуки, не считая модификаций Эу и Эм.
Самый мощный. Звать DM&IR Engine 221:
Самый быстрый. 18 201. Нечеловеческой красоты машина.
А вот ещё один скоростной паровоз. Sir Nigel Gresley. Он был самым быстрым до 18 201. Свой рекорд скорости он поставил в 1937 году. И он тоже поразительно красив.
Самый маленький в мире работающий паровоз был построен джазовым гитаристом Джорджем Ван Эпсом. Катается эта игрушка в его имении. Фоток его я не нашёл, так что держите вместо него фотки лиллипутского поезда Томаса Э. МакГаригла:
Так, с паровозами у меня, кажется, всё. Теперь примемся за их родственников.
Тепловоз, например, сразу запустить не удалось. В первых моделях дизельный двигатель соседствовал с паровым. Паровой трогал дуру с места, а дизельный потом подхватывал. Серия 8000. Теплопаровоз:
Эмх-3 – самый мощный тепловоз в мире. СССР.
Самый быстрый тепловоз. ТЭП80-002. 273 км/ч. Тоже наш.
А вот интересный эксперимент – тепловоз на автомобильных колесах. Даже, как видите, автомобильный номер присобачен. Это бывший ДМ62-1727, поставленный на шассии от пусковой ракетной установки с увеличенной шириной колеи. Собственно ракеты эта штука возить и должна была. Но её, к сожалению, не научили поворачивать.
Так… ну, что ещё? Вот, например, в незапамятные дореволюционные времена русский изобретатель Барановский изобрёл пневматический рельсовый духоход. Говорят, он его даже построил и испытал. И духоход ездил. Со скоростью около 40 км. в час. Подробностей не знаю. Вот картинка:
С пневматикой экспериментировали не только в России.
Сегодня этот велосипед кажется странным, но раньше железные дороги были ровнее всех прочих, и, если поезда ходили нечасто, почему было не воспользоваться рельсами, чтобы съездить в гости в соседний городок? Кроме того, этот девайс был востребован почтальонами и сельскими врачами.
А это бронепоезд “Илья Муромец”, один из двух первых бронепоездов, на которые во время Второй мировой были установлены гвардейские миномёты типа “Катюша”. Ещё “Илья Муромец” знаменит тем, что разнёс в щепки немецкий бронепоезд “Адольф Гитлер”.
Но это, в общем, совсем не чудо. Просто самоходный вагончик на бензиновом ходу. А вот другой самоходный вагон. Двухэтажный. Называется Highliner, ходит на электрической тяге, разработан и произведен компанией Sumitomo (Япония) совместно с Super Steel (США). Фотки нет, только картинка.
Напоследок, чумовой турбопоезд Сикорского. 1968 год, США, Канада. Дико красивый.
Видно, что делали авиаконструкторы… Эх! После Сикорского нельзя не запостить ещё и вот это подземное членистотелое:
Это чешский монорельсовый локомотив для работы в шахте. Невозможно прекрасный зверь.
PS. Без видеомузыкального послесловия к такой теме тоже никак нельзя.
Люмьеры. Прибытие поезда (Lumière: L’Arrivée d’un train à La Ciotat), 1895 год:
Степан Бубнов шуровал топку помалу и не услышал, как в кабину ломтевоза влез человек.
— Ты Бубнов? — закричал посторонний высоким непролетарским голосом. Степан обернулся, чтобы предъявить свое классовое превосходство, и увидел коренастого парня с лицом, перемолотым напряженным непостоянством текущей жизни. Голова парня была плоской и не по летам лишенной растительности вследствие тугого прохождения сквозь воздушный чернозем революционного времени.
— Я кромсальщик из депо! Зажогин Федор, — закричал парень, стараясь своим буржуазным голосом перекрыть классовый рев топки.
— Ты случаем не у Врангеля глотку напрокат взял? — спросил Бубнов, закрывая топку.
— У меня к тебе мандат от товарища Чуба! — серьезно полез в карман гимнастерки Зажогин. — В Болохово пойдем! Там белый гад жмет сильно!
Бубнов соскреб в жестянку лишний мазут с ладони и взял у Зажогина чистый клочок бумаги:
Машинисту Бубнову С. И. предписывается
срочно доставить пролетарский ломтевоз № 316
на разъезд Болохово для солидарного сцепления
с бронепоездом «Роза Люксембург».
Нач. депо товарищ Иван Чуб.
— Какой же это мандат? — сложил Бубнов бумагу уже без всякого уважения к ней. — Это предписание, неглубокий ты человек! Мог бы и на словах передать, чего зря буржуазное приданое транжирить! Давно ты в депо?
— Вторые сутки! — уважительно заглянул в кромсальную Зажогин. — Я теперь с Вологды! Мы там состав собрали, да не доставили — контрреволюция на щепу разнесла!
— Это под Хлюпином, что ли?
— Под ним самим!
— А мой старый кромсальщик где? Петров?
— Его с армянами за сахаром услали! В Раздольную!
— Нашли за чем посылать! — зло не одобрил Бубнов. — Рабочий желудок и без сахара проживет — была бы жидкость! Ну, полезай к ножам!
Зажогин исчез в кромсальной. Бубнов снял ломтевоз с тормоза, дернул балансир. Шатуны тронулись и пошли со свистом месить степной воздух. Кругом до самого горизонта разворачивалась бесчеловечная равнина, поросшая тоскливыми травами, угнетенными солнцем и ветром. Когда прошли Сиротино, Бубнов установил реверс на средней тяге и заглянул в кромсальную.
Зажогин сурово орудовал барбидным ножом, кромсая провяленные трупы врагов революции и закидывая бескостные ломти в запасник.
«Ухватистый! — положительно подумал Бубнов. — Только бы метал нормально!»
В Осташкове попросились до Конепада четверо безногих доноров и беременная баба с куском рельса.
— Прыгать сами будете! У нас на простой пару нет! — предупредил их Бубнов.
— Прыгнем, товарищ, а как же! — обрадовались теплу и движению доноры. — Нам теперь ломать нечего!
— Зачем тебе народное железо понадобилось? — спросил Бубнов бабу. — Твое дело — из некультурной земли пользу тянуть!
— Муж в Конепаде срубы на вес продает, а безмена до сих пор не наделал! Все мешками с песком перевешивает! — подробно ответила баба, бережно прислонив рельс к животу, чтобы усыпить растревоженного ребенка холодным и спокойным веществом.
— Ишь чего удумали, вошебойщики! — усмехнулся Бубнов. — А когда землю по кулацкому завету продавать вознамеритесь — тоже безмен понадобится?
— Землю, браток, токмо правильным умом перевесить можно! — ответил вместо уснувшей бабы самый умный инвалид.
— Правильным умом не землю, а земных дураков перевешивать надо! — отрезал Бубнов. — Столько накопил их трухлявый режим, что и в земле сразу не все помещаются! Сильно ждать приходится, пока старые сгниют да новым места поуступают!
Ломтевоз с ревом прошел ложбину и запыхтел в гору.
— Даешь тягу! — крикнул Бубнов в патрубок и открыл топку.
Зажогин высунул из кромсальной задумчивое лицо и стал метать в топку ломти, нещадно макая их в корыто с мазутом. Раскаленное нутро топки жадно глотало куски человеческого материала.
— На чьих ломтях идем? — поинтересовался другой безногий. — Чай, на каппелевцах?
— На офицерье нынче далеко не угонишь! — урезонил его Бубнов. — Они свой белый жир на лютом страхе сожгли! С их костей срезать нечего!
— Стало быть, на буржуях прем? — оживился инвалид.
— На них! — крикнул Бубнов.
— А я однова из Костромы в Ярославль на тамошних кулацких ломтях ехал! — продолжал инвалид, с сочувствием подползая к ревущей топке. — Еще когда при ногах был! Так мы сто верст за полчаса сделали! Пар на версту свистел! Вот что значит — отъевшийся класс!
Вдруг несколько кусков быстрого свинца ударили по кабине и по тендеру, пробив их насквозь вместе с телами двух инвалидов и бабы. Простреленные инвалиды повалились на жирный пол и долго дергались, неохотно расставаясь с нескучной жизнью. Баба без сопротивления умерла во сне, а ребенок из-за близости рельса продолжал глубоко спать в животе, не чувствуя потери матери.
Бубнов высунулся из кабины и увидел впереди дрезину с людьми и пулеметом. Он потянул балансир и закрыл сифон. Ломтевоз стал яростно тормозить и тихо подполз к смертельной дрезине. Перегретый пар с бесполезным остервенением бил из дырявого котла во внешнее пространство.
— Эй, братва, кто махоркой богат? — спросил с дрезины непонятный народ.
— Вы чьих кровей, душегубы? — спросил Бубнов.
— Красные мы, с разъезду! — определенно отвечал командир дрезины. — А вы сами какие?
— Деповские, мать твою в богородицу! Что ж ты, гад, свинцом по своим харкаешь?
— Да мы тут, такое дело, третьи сутки по махре обижаемся! — кривоного подошел командир. — Ни одна сволочь не остановится! А без дыму — воевать тошно! Вошь со скуки заест!
Бубнов осмотрелся. У него самого махорки осталось на два закрута; Зажогин, судя по его мутным глазам, куревом не баловался. Выковыривать же золотую махорку у инвалидов было противно ширококостному естеству Бубнова.
— Нет у нас махры, фулюган! — крикнул он кривоногому. — При за ней к белым!
Командир безмолвно сел на дрезину и скомандовал красноармейцам, те навалились готовыми ко всему грудями на коромысло, и дрезина легко покатила прочь. Живые слезли с ломтевоза и проводили дрезину долгими взглядами, в которых было больше зависти к беспрепятственному преодолению пространства, чем укора за убитых.
— Надо б залудить, мастер! — простодушно посоветовал инвалид, глядя на дырявый тендер как на чудотворную икону с сочащейся водой.
— Хреном твоим разве что залудим! — не обратил сурового внимания Бубнов, скучая из-за угрюмой неподвижности ломтевоза. Два выживших инвалида возбужденно ползали вокруг вставшей машины: внезапная гибель товарищей подействовала на них как самогон. Зажогин хозяйственно ковырялся в кромсальной, будто ничего важного не произошло.
Наконец Бубнов придумал.
— Вот что, огрызки мировой революции! — обратился он к инвалидам. — Надо ломтевоз с места сдвинуть, чтоб до Житной доползти. Там нам бак залудят, и дальше пойдем!
— Как же мы эдакую тяготу сдвинем? — радостно усомнился инвалид.
— Я вас к шатунам привяжу с обеих сторон, будете колесам помогать! Без этого машине не справиться: пар тухлый, бак пробит!
— Давай сперва убиенных товарищей земле предадим! — предложил инвалид.
— Это можно! — согласился Бубнов. — Чего-чего, а лопат у нас много!
В степи вырыли братскую могилу, в нее положили двух безногих и беременную. Что-то подсказало хоронившим, что беременную надо положить вместе с рельсом, который она продолжала прижимать к животу, даже мертвой заботясь о покое ребенка. Когда стали засыпать тела равнодушной землей, словоохотливый инвалид расчувствовался:
— Мы же с ними вместе ноги ломтевозной флотилии «Коминтерн» пожертвовали! Тогда, слышь, под Бобруйском на пятьдесят верст ни одним ломтем не пахло! Всё на фронт кинули! Ломтевозы стоят! Как раненых вывозить? Ну и три роты отдали нижние конечности в пользу выздоровления врагов капитала! На своих ногах мы мигом до Юхнова доехали!
Его товарищ тоже собрался сказать что-то сердечное, но только зарычал из-за бедности человеческого языка, сильно усохшего на революционном ветру. Насыпав невысокий холм над могилой, воткнули в него совковую лопату, на которой Бубнов нацарапал куском щебня:
Здесь лежат случайно убитые люди.
В инструментальном ящике нашли моток проволоки, прикрутили инвалидов к шатунам ведущих колес. Инвалиды важно молчали, внутренне готовясь к необычному труду.
— Швыряй помалу! — предупредил Зажогина Бубнов. — А то до места не доползем — распаяемся!
Зажогин стал кидать намасленные ломти в остывающую топку. Ломти затрещали, удивляя нутро раненого ломтевоза неожиданным теплом. Прошло немного медленного времени, ломтевоз тронулся и тихо покатил. Освоившиеся инвалиды перекрикивались друг с другом через бессловесно работающий металл.
— Товарищ Бубнов, а зачем они по нам с пулемета лупанули? — вспомнил Зажогин, распрямляясь.
— Курить хотели! — Бубнов больно вглядывался в желтый степной горизонт.
— Вот башибузуки! — удивился Зажогин. — Из-за вредного пережитка людей гробят!
— Курево — не пережиток, а горчица к пресной говядине жизни! — урезонил Бубнов, сворачивая в доказательство козью ногу.
Зажогин непонимающе скрылся в кромсальной, так как никогда не мог смириться с необходимостью втягивать в себя непитательный дым. Это не помещалось в его плоской, но интересующейся голове.
Не успел ломтевоз с инвалидами устать, как по обеим сторонам полотна показались торопливые всадники на блестящих от пота лошадях. Хриплыми, уставшими от войны голосами они приказали ломтевозу остановиться.
— Кто такие? — спросил их Бубнов, глотая ветер.
Не отвечая, всадники достали заскорузлое в боях оружие.
— Белые, товарищ Бубнов! — разглядел Зажогин. — Неужели фронт прорван?
— Да куда им! — успокоил его машинист. — Это огарки несущественные! От своего времени отстали, а новое им не по зубам! А ну-ка, Федя, копни в инструменте — там орудия уничтожения должны быть!
Зажогин открыл инструментальный ящик и вытянул два обреза с не умеющими удивляться дулами. Бубнов передернул затвор обреза, посылая в ствол сонный патрон, и, высунувшись из кабины, стал крупно садить по белым. Зажогин, часто за последнее время имеющий дело с уничтожением чужой жизни, спокойно ждал, пока враг приблизится на убойное расстояние. Пользуясь тихим ходом ломтевоза, белые вцепились в клепаное железо и полезли по нему, оттолкнувшись от измученных лошадей. Качающиеся на шатунах инвалиды приветствовали защитников угасающего класса отборным матом.
— Федя, нас белая вша на абордаж берет! — констатировал Бубнов, переводя оружие на рукопашный бой. — Навертим им дырок в гнилых телах!
— Ты кто таков, что приказу не подчиняешься? — спросил машиниста одноглазый кавалерист, первым проникнув в нутро ломтевоза.
— Раб мирового коммунизма! — сознательно ответил Бубнов и снес ему из обреза пол-лица.
Одноглазый исчез в быстром пространстве. Двое других навалились на Зажогина, уставшего ждать врага с честной стороны. Один воткнул ему в спину аристократический кортик, другой вцепился кромсальщику в горло, не давая возможности искренне крикнуть от боли. Зажогин закричал в свое нутро, и крик его, как перегретый пар в закрытом котле, утроил силы разрушаемого организма: Федор ударил одного из нападавших коленом в худой живот, а другому выстрелил в шею из обреза.
— Во что палишь, дура? — гневно спросил беляк, садясь на пол и деловито затыкая кулаком рану.
Зажогин передернул затвор и развалил череп второму, впавшему в сонную задумчивость. Взобравшиеся на крышу беляки, почуяв неладное, разом выстрелили вниз. Одна из пуль незаметно впилась Бубнову в плечо, остальные вошли в неодушевленные предметы.
— Федя, стереги дверь, я сейчас! — предупредил Бубнов и рванул балансир.
Ломтевоз стал тормозить, так что искры из-под колес осветили вечернюю степь и тела белых, полетевших с крыши на рельсы.
— Это вам не за кобылу зацепиться — техника! — одобрительно заключил Бубнов, тоже валясь на пол по объективному закону Ньютона.
Зажогина кинуло спиной на рычаги, отчего кортик еще сильнее вошел в плоть спины. Раненого беляка шваркнуло головой о балансир, и он быстро умер.
Ломтевоз остановился.
— Товарищ Бубнов, погляди, что там мне враг в спину сунул! — попросил Зажогин.
Машинист вытащил из его спины белогвардейский трофей и показал ему.
— Ишь, золотопогонники! Нет чтоб штык — по-простому! — затосковал Зажогин, и кровь, запертая ранее лезвием кортика, хлынула ему в легкие.
— Жидкость поперек горла прет! — доложил он Бубнову, кашляя. — Попрощаться не даст!
— А ты глазами попрощайся, браток! — обнял его Бубнов.
Зажогин собрался, чтобы изо всех сил посмотреть в глаза машинисту, но неожиданно посмотрел сквозь них — в неземное пространство — и умер. Бубнов поднял белогвардейскую фуражку и положил на лицо кромсальщика.
«И голос у него непролетарский, и голова ковригой, а умер как Марат!» — сурово подумал Бубнов и спрыгнул с ломтевоза.
Вокруг в сумерках умирали покалеченные белые. Бубнов не стал их добивать, а пошел отвязывать инвалидов. Но резкое торможение погубило их тоже: проволока слишком глубоко вошла в тела привязанных, перерезав важные вены. Инвалиды умирали в полусне, поливая дымящейся кровью молчаливое железо, не поблагодарившее их за помощь.
— С кем же я победу разделю!? — осерчал Бубнов на безногих. — Вы же не белой кости, чтобы так сломаться легко!
Сзади из темноты высунулась рука и приложила серп к горлу машиниста, собираясь срезать его, как переросший колос.
— Отойди от ломтевоза! — приказал голос.
Бубнов попятился назад — туда, где нагретая земля отдыхала от слепого солнца.
— Теперь стой! — скомандовал голос.
Бубнов остановился. Какие-то угрюмые люди подбежали к ломтевозу, покопошились и кинулись прочь. Послышалось змеиное шипение бикфордова шнура.
— Что ж вы делаете, гады? Это же народное добро! — закричал машинист голосом матери, безвозвратно теряющей ребенка.
В ответ полыхнуло напряженное пламя и куски ломтевоза полетели в степь. Бубнова и полуночников уложило волной на землю.
— Белуга недобитая! — выплюнул песок изо рта Бубнов. — От горя совсем с ума спятили, холуи врангелевские!
— Мы не белые, не кипятись! — ответили ему.
— Бандиты, значит?
— И не бандиты!
— Тогда — из партии исключенные?
— Мы не красные! — настаивал голос.
— Стало быть — махновцы?
— Мы не анархисты! Анархия — новый опиум для народа: Иисус Христос с маузером!
— Да кто ж вы такие? — вконец осерчал Бубнов.
— Мы дети природы! — объяснил притемненный человек. — Против машин воюем! За полное и безоговорочное освобождение от механического труда! Ты читать умеешь?
— До революции не умел! — гордо ответил Бубнов.
— Как рассветет, я тебе свою книгу дам — «Власть машин». Там все написано. Моя фамилия Покревский. Сейчас испечем картошки, и я тебе все про машины словами расскажу.
— Чего мне про машины слушать! Я с четырнадцати лет в депо обживаюсь! Все двигатели знаю!
— А сути — не ведаешь! С машинами человек к мировому счастью никогда не придет! Они его обуржуазят и рабом самого себя сделают! Какой уж тут святой коммунизм, когда за тебя железо землю роет! Это подлость мировая! С ней воевать надо до костей! Порушим машины и ихними обломками себе в красный рай дорогу вымостим!
— А пахать — опять на кобыле?
— Не на кобыле, темный человек! На себе самих и пахать, и сеять, и скородить будем!
— Это не по мне! — зевнул уставший ехать, убивать и разговаривать Бубнов. — Я в хомут сроду не полезу! А без ломтевозов — жить не могу!
По колебанию ночного воздуха он понял, что люди переглянулись.
— Убивать будете? Тогда уж быстро валяйте — я болеть не люблю!
— Мы людей не трогаем! — ответили невидимые и скрылись.
Бубнов лег на теплую землю и заснул. Ему приснилось что-то мучительно родное и огромное, от чего нечем заслониться, что нельзя убить, забыть или похоронить и с чем невозможно навсегда слиться, а можно только любить безответной любовью сироты. Потом это огромное и родное сжалось до сияющей водяной капли и капнуло ему на плечо. Бубнов проснулся. Солнце стояло в зените и глупо грело землю и лежащего на ней Бубнова. Кругом лежали куски взорванного ломтевоза. Рядом с ногами машиниста валялся несожженный ломоть буржуазной плоти, так и не превратившийся в пролетарский пар. Бубнов посмотрел на свое плечо и увидел в нем торец белогвардейской пули.
«Зацепило все-таки! А я боялся богородицей небеременной остаться!» — весело подумал Бубнов и вытащил пулю из плеча. Черная кровь, скопившаяся под пулей, лениво потекла из раны. Бубнов поднял ломоть и приложил его к плечу. Надо было идти куда-то.
«Дойду хоть до Житной! Там телеграмму в депо отстучат: ломтевоз взорвали антимашинные люди!» — подумал Бубнов.
Он выбрался на полотно и двинулся по черным шпалам.
На ходу Бубнов думал о новом ломтевозе, который, как конь седока, где-то в темном пространстве спокойно дожидается его.
«Не буду же я теперь пехом по земле драть! — рассуждал машинист. — На ломтевозе жить интереснее. И думать медленно не надо, как во время ходьбы. Там за тебя механика думает железными мыслями».
Верст через шесть показалась Житная.
Бубнов устал от скучной ходьбы и от прижимания буржуазного мяса к раненому плечу, поэтому не пошел на станцию, а стукнул в ворота самого первого двора: воды напиться. Ворота были не заперты. Бубнов вошел на двор. Лежащая на перегретой соломе собака сонно посмотрела на него.
— Хозяин! — позвал Бубнов.
— Чиво надо? — отозвался из сенного сарая женский голос.
— Воды попить!
— Чиво? Зайди, не слышу!
Бубнов вошел в полупустой и полутемный сарай и с трудом разглядел невероятно толстую голую женщину, лежащую на сене и лузгающую семечки.
— Воды, говорю, попить! — произнес Бубнов, удивляясь белым формам необычного человеческого существа.
— Говори громче, чего пищишь как комар! — посоветовала женщина.
Бубнов шагнул вперед, чтобы крикнуть, и провалился в глубокий, клином сужающийся погреб, вырытый не для сохранения продуктов. Очнувшись, машинист глянул наверх. Толстая женщина внимательно смотрела на него.
— Поживи здеся, — сказала она.
— Ты что, вдовая? — спросил Бубнов, не понимая.
— Я цельная, — ответила женщина и сплюнула шелуху.
— У меня предписание. Меня люди ждут, — зашевелился на земляных комьях Бубнов.
— Покажь! — женщина бросила ему кузовок на веревке.
Бубнов достал предписание, вложил в кузовок. Женщина подтянула кузовок к себе и долго читала предписание, шевеля толстыми губами.
— Ничиво! — она спрятала предписание у себя между громадных ляжек. — Спи! Я на тебя типерь часто пялиться буду!
Дубовая крышка захлопнулась над головой Бубнова.
Из романа В. Г. Сорокина “Голубое сало”.
